«Руководству не важно, сколько длится рабочий день»: откровения онколога, которого подожгла медицина Кузбасса
Молодой специалист — честно о причинах бегства врачей из больниц. Молодой врач из Кемерова Борис мечтал спасать людей и выбрал онкологию. Через пару лет он буквально «вылетел сломя голову» из диспансера и до сих пор просыпается в холодном поту от воспоминаний. С какими трудностями столкнулся, почему медицина Кузбасса теряет кадры и на что надеяться тяжелобольным — он прямо рассказал нашему корреспонденту.
Борис хотел стать врачом еще со школы — тесты профориентации подтвердили: ему подходит сфера «человек — человек». И правда тянуло помогать, облегчать страдания, радовать других. Поступил без проблем, а через пять лет встал перед выбором: в какую ординатуру идти.
— Окончив КемГМУ, попробовал себя участковым терапевтом. Тогда больше тянуло к хирургии: ЛОР, общая хирургия или онкология. Последняя привлекала таинственностью и, с другой стороны, пугала — область не до конца изучена, — делится Борис выбором.
Судьба сделала его онкологом-химиотерапевтом, а не хирургом. — Дефицит химиотерапевтов был огромный, в ординатуру меня сразу взяли и мягко подтолкнули в эту нишу. До того у меня было смутное представление о химиотерапии — в вузе только теория, а реальность отделений не знал, — вспоминает доктор.
Пациенты поразили молодого врача — все невероятно благодарны. Но новичка угнетало, как тяжело дается лечение и какие беды несет химия.
Обычно химиотерапевту не приходится ставить диагнозы — этот удар на поликлиниках. Но бывали случаи, когда пациент приходил с направлением и не понимал, зачем. Приходилось Борису прояснять в неловкой паузе. — Для нас важно держать эмоции. Честно сообщить диагноз — это нужно. Пациент должен знать правду: этапы, осложнения впереди. Неведение мучает сильнее. Плюс нужно время принять удар, — считает онколог.
Врач готовится к тому, что все усилия могут не спасти. На 1–2 стадии химия редко нужна — операция решает. У химиотерапевтов — 3–4 стадии, метастазы повсюду. — По бумагам есть прогнозы жизни. Рады, когда пациенты их превышают или уходят в ремиссию долгую. Но не всегда так — быстро привыкаешь принимать неизбежное, — говорит доктор.
О рецидивах сложно судить — видит только возвращающихся неудачников. — Счастливчики в поликлиниках, их карты толстые без опухолей. Наши растут по другой причине. Курсы каждые 21 день — документов море, — вздыхает онколог.
«Система» страшнее рака
Жизнь онколога, и без того суровая, портят страховщики. Они ищут любую мелочь, чтобы не платить больнице. Буквоеды цепляются к каждой букве ради экономии. В Кузбассе, по словам Бориса, хуже, чем в других краях.
— Препараты, что должны оплачивать, висят. Иммунотерапия, таргет — бешеные суммы. Укол от 200 тысяч, бывали по 700. Курс — много уколов, — жалуется врач.
Из-за страховок кузбасские онкологи боятся шаг в сторону от протокола. А болезнь у всех разная, просит гибкости. Врач тонет в отчетах, проверяет каждую запятую до ночи, работу тянет домой.
Пациенты страдают от уставших врачей без времени. Молодняк держат целевые обязательства — кабальные контракты. Отработав срок, бегут, как Борис. — Полторы ставки, вкалываешь с рассвета до зари. Никого не трогает. Больных не меньше. Давление: мало работаем, показатели слабые. Больше делай, лучше! Но от усталости качество падает, ошибки в бумагах. На душеспасительные разговоры — крохи времени. Я сгорел полностью, — признается Борис.
Проблемы и с медикаментами. Много импортных ушло. Импортозамещение дает дженерики, но качество хромает. — Побочки сильнее, хуже переносятся, слабее бьют. Что для Москвы кошмар, у нас рутина. Много дженериков — наши, казахстанские. Москвичи в ужасе: «Почему прогрессирует? Невозможно!» У нас каждый третий, — грустно констатирует он.
Химия — яд для опухоли, но бьет по врачу. Разводишь растворы, пары от пациентов — все оседает. Онкологам дают 49 дней отпуска, но негласно — не больше двух недель: некому работать.
Борис видит, как руководство потакает скандалистам. Топнут ногой — дают льготы: запись вне очереди, прием к забитому врачу. Никто не считает сверхплановых, а срочных — максимум 20%.
Система сама роет себе яму: очереди растут, нуждающимся хуже.
Последней каплей стал пациент на новой тяжелой схеме по протоколу и федцентру. После химии мужчина орал час в кабинете, потом у завотделением. Уговорили, что схема верная.
«Мы помогаем, но борись сам»
Пациенты хотят: быстро, без боли, 100% эффект. Онкология непредсказуема. Обещаешь лечение, но успех на больном и его усилиях. — У нас термин compliant — командная работа. С раком дерутся вместе, — подчеркивает доктор.
Только 10% меняют жизнь перед лицом смерти: бросают вредное, слушают советы. — Приходят на капельницу с перегаром — отказываем, противопоказание. Спирт + химия — лотерея для печени. Курят до конца, — диву дается Борис.
«Хосписы — не о смерти»
Если б Борис менял одно — сделал бы паллиатив доступным. — Хосписы бесценны, люди там святые. Это не про умирание, а про облегчение, — говорит он.
Хосписы берут последствия химии: слабость, рвоту, боль. Онкологи бьют только по опухоли. — Мы травим ядом весь организм. Опухоль жаднее всех тканей, сосуды строит, высасывает силы. Когда разрушается — хоспис выводит токсин, — объясняет врач.
В Кемерове — главном городе — два хосписа, забиты. В малых городах — ноль, люди мучаются сами.
«Ее нет, но отделение помнит»
Скандалов и драм было море, но один случай вечен. Женщина в терминале, метастазы везде, боли, химия без надежды. В разгар вышла замуж. Настоящая любовь: жених принял ее тело, боль, ухаживал до конца. Светлое чувство не спасло, но с новой фамилией ее глаза сияли. Ушла счастливой.
После увольнения Борис в фарме, в аптеке. Цель — восстановить нервы, сон, здоровье. — Все отдал больным. Перед сменой иногда сплю два часа: тревога душит. Жду хаоса, криков, давления на проценты, — делится он.
В аптеке клиенты проще: забыли название, злятся на дефицит. Но стресс — малость по сравнению с больницей.
Об авторе
